Неточные совпадения
— Мило, Анна Григорьевна, до невероятности; шьется в два рубчика: широкие проймы и сверху… Но вот, вот, когда вы изумитесь, вот уж когда скажете, что… Ну, изумляйтесь: вообразите, лифчики пошли еще длиннее, впереди мыском, и передняя косточка совсем выходит из границ;
юбка вся собирается вокруг, как, бывало, в старину фижмы, [Фижмы —
юбка с каркасом.] даже сзади немножко подкладывают ваты, чтобы была совершенная бель-фам. [Бель-фам (от фр. belle femme) — пышная женщина.]
Первенствующую роль в доме играла супруга братца, Ирина Пантелеевна, то есть она предоставляла себе право вставать поздно, пить три раза кофе, переменять три раза платье в день и наблюдать только одно по хозяйству, чтоб ее
юбки были накрахмалены как можно крепче. Более она ни во что не входила, и Агафья Матвеевна по-прежнему была живым маятником в доме: она смотрела за кухней и столом, поила весь дом чаем и кофе, обшивала всех, смотрела за
бельем, за детьми, за Акулиной и за дворником.
Лидия сидела на подоконнике открытого окна спиною в комнату, лицом на террасу; она была, как в раме, в
белых косяках окна. Цыганские волосы ее распущены, осыпают щеки, плечи и руки, сложенные на груди. Из-под ярко-пестрой
юбки видны ее голые ноги, очень смуглые. Покусывая губы, она говорила...
В городе, подъезжая к дому Безбедова, он увидал среди улицы забавную группу: полицейский, с разносной книгой под мышкой, старуха в клетчатой
юбке и с палкой в руках, бородатый монах с кружкой на груди, трое оборванных мальчишек и педагог в
белом кителе — молча смотрели на крышу флигеля; там, у трубы, возвышался, качаясь, Безбедов в синей блузе, без пояса, в полосатых брюках, — босые ступни его ног по-обезьяньи цепко приклеились к тесу крыши.
Ее волосы сдвинулись в беспорядке; у шеи расстегнулась пуговица, открыв
белую ямку; раскинувшаяся
юбка обнажала колени; ресницы спали на щеке, в тени нежного, выпуклого виска, полузакрытого темной прядью; мизинец правой руки, бывшей под головой, пригибался к затылку.
Несколько испанок в черных, метиски в
белых мантильях и полосатых
юбках; они стояли на коленях по две, по три, уткнувшись носами в книгу и совсем закрывшись мантильями.
Все это делалось стоя, все были в параде: шелковых
юбок не оберешься. Видно, что собрание было самое торжественное. Кичибе и Эйноске были тоже в шелку: креповая черная или голубая мантильи, с
белыми гербами на спине и плечах, шелковый халат, такая же
юбка и
белые бумажные чулки.
Женщины присвоили себе и особенный костюм: ярко полосатую и даже пеструю
юбку и
белую головную мантилью, в отличие от черной, исключительного головного убора испанок pur sang [чистокровных — фр.].
«Это-то секретари?» На трап шли, переваливаясь с ноги на ногу, два старика, лет 70-ти каждый, плешивые, с седыми жиденькими косичками, в богатых штофных
юбках, с широкой бархатной по подолу обшивкой, в
белых бумажных чулках и, как все прочие, в соломенных сандалиях.
Нехлюдов уже хотел пройти в первую дверь, когда из другой двери, согнувшись, с веником в руке, которым она подвигала к печке большую кучу сора и пыли, вышла Маслова. Она была в
белой кофте, подтыканной
юбке и чулках. Голова ее по самые брови была от пыли повязана
белым платком. Увидав Нехлюдова, она разогнулась и, вся красная и оживленная, положила веник и, обтерев руки об
юбку, прямо остановилась перед ним.
Дочка же ее, семилетняя девочка с распущенными
белыми волосами, стоя в одной рубашонке рядом с рыжей и ухватившись худенькой маленькой ручонкой за ее
юбку, с остановившимися глазами внимательно вслушивалась в те ругательные слова, которыми перекидывались женщины с арестантами, и шопотом, как бы заучивая, повторяла их.
Маслова была одета опять попрежнему в
белой кофте,
юбке и косынке. Подойдя к Нехлюдову и увидав его холодное, злое лицо, она багрово покраснела и, перебирая рукою край кофты, опустила глаза. Смущение ее было для Нехлюдова подтверждением слов больничного швейцара.
Подсудимая подняла
юбку сзади тем движением, которым нарядные женщины оправляют шлейф, и села, сложив
белые небольшие руки в рукавах халата, не спуская глаз с председателя.
Все были в
белых косынках, кофтах и
юбках, и только изредка среди них попадались женщины в своих цветных одеждах.
Тогда, получив разрешенье, она сняла замшевую перчатку с тремя пуговицами с пухлой
белой руки, достала из задних складок шелковой
юбки модный бумажник и, выбрав из довольно большого количества купонов, только что срезанных с билетов, заработанных ею в своем доме, один — в 2 рубля 50 коп. и, присоединив к нему два двугривенных и еще гривенник, передала их приставу.
— Что же лучше? — спросила она и, не слыша ответа, обернулась посмотреть, что его занимает. А он пристально следил, как она, переступая через канавку, приподняла край платья и вышитой
юбки и как из-под платья вытягивалась кругленькая, точно выточенная, и крепкая небольшая нога, в
белом чулке, с коротеньким, будто обрубленным носком, обутая в лакированный башмак, с красной сафьянной отделкой и с пряжкой.
— Поведете? — спросила мать, вставая; лицо у нее
побелело, глаза жутко сузились, она быстро стала срывать с себя кофту,
юбку и, оставшись в одной рубахе, подошла к деду: — Ведите!
В одних нижних
юбках и в
белых сорочках, с голыми руками, иногда босиком, женщины бесцельно слоняются из комнаты в комнату, все немытые, непричесанные, лениво тычут указательным пальцем в клавиши старого фортепиано, лениво раскладывают гаданье на картах, лениво перебраниваются и с томительным раздражением ожидают вечера.
В комнату вошла Женя, растрепанная, заспанная, в
белой ночной кофточке поверх
белой нижней
юбки.
— Да почти ничего: ночная кофточка,
юбка нижняя… и то и то
белое.
Я вскинул ружье на плечи и пошел по указанному мне направлению. Поднявшись на небольшой холмик, откуда начиналась узкая, едва заметная лесная тропинка, я оглянулся. Красная
юбка Олеси, слегка колеблемая ветром, еще виднелась на крыльце хаты, выделяясь ярким пятном на ослепительно-белом, ровном фоне снега.
Вот как происходило это посещение: в назначенный день, часов в десять утра, все в доме было готово для приема гостей: комнаты выметены, вымыты и особенно прибраны; деревенские лакеи, ходившие кое в чем, приодеты и приглажены, а также и вся девичья; тетушка разряжена в лучшее свое платье; даже бабушку одели в шелковый шушун и
юбку и повязали шелковым платком вместо
белой и грязной какой-то тряпицы, которою она повязывалась сверх волосника и которую едва ли переменяла со смерти дедушки.
Веял легкий теплый ветер от раздувавшихся одежд, из-под которых показывались на секунду стройные ноги в
белых чулках и в крошечных черных туфельках или быстро мелькали
белые кружева нижних
юбок.
И сестра Феоктиста, встряхнув
белую крахмальную
юбку, набросила ее на Гловацкую.
Костюм Офелии Пиколова переменила, по крайней мере, раз пять и все совещалась об этом с Вихровым; наконец, он ее одел для последнего акта в
белое платье, но совершенно без
юбок, так что платье облегало около ее ног, вуаль был едва приколот, а цветы —
белые камелии — спускались тоже не совсем в порядке на одну сторону.
Ситцевая
юбка была изорвана, и кровь на ней разного цвета — пятно бурое, пятно жирное, алое. Свет «молнии» показался мне желтым и живым, а ее лицо бумажным,
белым, нос заострен.
Аксинья стояла, стыдливо прикрываясь
юбкой с
белым горошком по темному полю. Стеариновая свеча трепетно освещала ее заспанное и встревоженное лицо.
Тут Демьян Лукич резким, как бы злобным движением от края до верху разорвал
юбку и сразу ее обнажил. Я глянул, и то, что увидал, превысило мои ожидания. Левой ноги, собственно, не было. Начиная от раздробленного колена, лежала кровавая рвань, красные мятые мышцы и остро во все стороны торчали
белые раздавленные кости. Правая была переломлена в голени так, что обе кости концами выскочили наружу, пробив кожу. От этого ступня ее безжизненно, как бы отдельно, лежала, повернувшись набок.
Дед, в бабушкиной кацавейке, в старом картузе без козырька, щурится, чему-то улыбается, шагает тонкими ногами осторожно, точно крадется. Бабушка, в синей кофте, в черной
юбке и
белом платке на голове, катится по земле споро — за нею трудно поспеть.
Меня обгоняли домино, шуты, черти, индейцы, негры «такие» и настоящие, которых с трудом можно было отличить от «таких»; женщины, окутанные газом, в лентах и перьях; развевались короткие и длинные цветные
юбки, усеянные блестками или обшитые
белым мехом.
При появлении русских моряков все встали. Хозяйка, молодая негритянка, сестра Паоло, знаками просила садиться. Она и другие две женщины — ее гостьи — были одеты довольно опрятно: в полосатых ярких
юбках и в
белых кофтах; на головах у них были
белые повязки, напоминавшие
белые чалмы, которые очень шли к их черным лицам. Игроки — муж и гость — были гораздо грязнее, и костюм их состоял из лохмотьев.
Иногда мелькал край ее нижней
белой кружевной
юбки, развеваемой быстрым движением, и маленькая ножка в черном чулке с тонкой щиколоткой и крутым подъемом икры.
И показывал Матвею жёлтое, искажённое и плачевное лицо, с прикрытыми трусливо глазами. Скрипели половицы, скрипели козловые башмаки девушки, — она бегала по комнате так быстро, что Матвей видел только тёмную косу,
белые плечи и розовую
юбку.
Горюшина, в голубой кофточке и серой
юбке, сидела на скамье под яблоней, спустив
белый шёлковый платок с головы на плечи, на её светлых волосах и на шёлке платка играли розовые пятна солнца; поглаживая щёки свои веткой берёзы, она задумчиво смотрела в небо, и губы её двигались, точно женщина молилась.
Другой раз он видел её летним вечером, возвращаясь из Балымер: она сидела на краю дороги, под берёзой, с кузовом грибов за плечами. Из-под ног у неё во все стороны расползлись корни дерева. Одетая в синюю
юбку,
белую кофту, в жёлтом платке на голове, она была такая светлая, неожиданная и показалась ему очень красивой. Под платком, за ушами, у неё были засунуты грозди ещё неспелой калины, и бледно-розовые ягоды висели на щеках, как серьги.
Пили и пели песни почти до рассвета, а когда утром хватились, то замок у входа на чердак был сломан и из
белья пропало: три мужских сорочки,
юбка и две простыни.
Через пять минут она входила вслед за Бертой в обширную и высокую комнату, обставленную ясеневыми шкапами, между которыми помещались полки, выкрашенные
белой масляной краской, покрытые картонками всяких размеров и форм, синими,
белыми, красными. В гардеробной стоял чистый, свежий воздух и пахло слегка мускусом. У окон, справа от входа, на особых подставках развешаны были пеньюары и
юбки и имелось приспособление для глажения мелких вещей. Все дышало большим порядком.
На ней была одета только широкая кофта поверх рубашки и
юбка,
белая, как снег.
Дама села и закурила папироску. Ногу она положила на ногу, и из-под короткой
юбки видна была до половины голени красивая нога в телесно-розовом чулке и туфельке с высоким каблучком. От дамы пахло духами, в разрезе
белого платья виднелись смуглые выпуклости грудей, и в Храброва шло от нее раздражающее электричество женщины, тянущейся к любви и ждущей ее.
Чтобы иметь удовольствие показать гостям и почетным посетителям груды изящного
белья, нарядные шелковые, батистовые блузки, шерстяные
юбки на длинных рождественских столах под елкой, для того чтобы сбывать все эти вещи, а на вырученную сумму поддерживать благосостояние приюта, воспитанницы должны были работать с утра до полуночи, не складывая рук.
На девушке не было ничего, кроме коричневой
юбки и легкого
белого платка с синей каймой, накинутого поверх плеч.
Пестрый платок, накинутый на скорую руку на ее белокурые волосы, бросал прозрачную тень на чистый, гладкий лоб девушки и слегка оттенял ее глаза, которые казались поэтому несколько глубже и задумчивее;
белая сорочка, слегка приподнятая между плечами молодою грудью, обхватывала стан Дуни, перехваченный клетчатой
юбкой, или понявой, исполосованной красными клетками по темному полю.
Видя, что с визитными карточками да тремя стаметовыми
юбками на этом
белом свете немного можно поделать, матроска, по совету Юлоч-ки, снарядила возок и дернула в Белокаменную, где прочной оседлостью жили трое из детей покойного благодетеля.
Привезла она испанский костюм: туника обшита черным кружевом по
белому атласу; корсаж с баской ярко-оранжевого цвета. Я все разобрала до малейших подробностей: кастаньеты, трико,
юбки, какой-то еще розовый корсаж, который надевается под лиф.
По три дюжины у нее всего нижнего
белья и обуви, и все шелковое, с кружевами; какого цвета рубашка, такого и чулки, и
юбка.
Но Рогожину некогда было следить за проказником, потому что при первом громе, произведенном падением разбившейся посуды, чистый, звонкий, молодой голос крикнул: «Брысь!», и занимавший несколько минут назад больного рокот за его головою тотчас же прекратился, а к печке подбежала молодая сильная девушка в красной
юбке и в
белой как кипень рубахе с шитым оплечьем.
Во дворе на протянутых веревках висело
белье; она срывала свои
юбки и кофточки, еще мокрые, и бросала их на руки глухому. Потом, разъяренная, она металась по двору около
белья, срывала всё, и то, что было не ее, бросала на землю и топтала.
Белая атласная
юбка была покрыта второй
юбкой из крепдешина, слегка подобранной и отделанной крупными, величиной в орех, золотыми шариками. По обоим бокам, от самого лифа, спускались углами атласные полотнища золотистого цвета; лиф из крепдешина, с золотыми же шариками, был низко вырезан на стане и на груди окаймлен
белым тюлевым рюшем, красиво оттенявшим розовато-белое тело молоденькой женщины.
Луна ясно освещала комнату, беловолосого старика в ситцевой розовой рубашке, распевавшего вдохновенные песни, и стройную Настю в
белой как снег рубашке и тяжелой шерстяной
юбке ярко-красного цвета. Старик окончил пение и замолчал, не вставая из-за своего утлого инструмента.
Юбки на Генриетте не было, вместо нее вокруг пояса висела длинная и частая золотая бахрома, сверкавшая при каждом ее движении. Атласная рубашечка фиолетового цвета, надетая прямо поверх тела, без корсета, была свободна и совсем не стесняла движений гибкого торса. Поверх трико на Генриетте был наброшен длинный
белый арабский бурнус, мягко оттенявший ее хорошенькую, черноволосую, смуглую головку.